Askr Svarte: Традиционализм и место экономики
20.10.2018

Традиционализм в совокупности его философских, политических и эзотерических измерений образует целостную систему иного взгляда на историю развития Европы и на возможные горизонты будущего в негативном и, насколько это возможно, позитивном сценариях. Один из частых вопросов – традиционалистский подход к экономике и предлагаемые решения в этой сфере. Очевидно, что тема экономики в трудах мэтров этой философии едва ли затрагивается всерьёз. В данном очерке мы представим обобщённый взгляд-ликбез традиционализма на эту проблему.

По своему определению и содержанию традиционализм есть философия и практика, в центре внимания которой стоит Традиция как свод или структура вечных высших ценностей духа и Священного, которые проявляются в различных традициях (= религиях, в обиходном языке) и культуре того или иного народа. Традиционализм есть реакция (не в политическом значении «реакционизма», а как осмысление ситуации и предожение альтернативы) на инсталляцию Модерна в Европе к началу — середине XX в. Традиционалисты убеждены, что в определённый момент история Европы и мира в целом пошла по ошибочному пути. В качестве переломного момента, в котором совершается подмена или неверный выбор пути, называются несколько исторических явлений: Ренессанс и Просвещение — как парадигмальный сдвиг к антропоцентризму, гуманизму и резкий переход от религиозной картины мира к секулярной натурфилософии и позитивистской науке; 30-летняя война и Вестфальский мир, ранее — принятие и распространение христианства, падение Рима и так далее. Всё это — точки на исторической шкале падения. Гесиод описал это в виде смены веков от Золотого к Железному, в Веданте речь идёт о четырех Югах.

Принципиальную важность для традиционализма, равно как и для мира Традиции вообще, представляет учение о смене поколений людей в свете ухудшения их качества, инволюции. Общая для индоевропейцев структура общества, выраженная в пирамиде сословий (жрецы—воины—земледельцы/ремесленники), начинает распадаться и «переворачиваться» основанием вверх. Уже Гесиод горестно восклицал, что живёт в окружении последнего человечества. Ю. Эвола описывал мир Модерна как эпоху третьего сословия — буржуазии (после священства и аристократии Средневековья), которая открывает приход четвертого сословия — пролетариев и просто потребителей.

Становление Модерна по сути есть отрицание Традиции и реструктуризация общества на основе этого отрицания; становление «царства количества» против качества духовного измерения и аскетического (монашеского или воинского) презрения к благам мира и смерти. Аристократические и священные идеалы Богов, как и их жрецы, смещаются из центра общества и экзистенциальной напряженности на периферию и в область индивидуального выбора без навязывания обществу. В центр ставится человек, причём в его «свободном от» (по Дж. Миллю) высшей инстанции измерении, т. е. освобождённый буржуа, нувориш, лакей, плебс, адепт ценностей Великой французской революции.

Характерными и неотъемлемыми чертами становления Модерна являются появление и стремительный взлёт экономики. Экономика (οἰκονομία) этимологически — учение, закон (наука и практика) о ведении хозяйства и быта, о его сбережении и приумножении. Локализуем данную установку в традиционной структуре общества.

Верх духовной иерархии — жрецы и философы — наименее заинтересованные в обладании и приумножении золота и богатств люди. Согласно древней мудрости, философ преисполнен внутреннего золота души и ума и поэтому не нуждается во внешнем золоте, которое восполняло бы его недостаток. Приближённость к Богам и смерти освобождает высшее сословие от вовлечённости в роскошь. Сократ называл тело гробницей души, из чего следует, что обрамление и богатое убранство этой «гробницы» суть только умножение тленного и наименее важного для философа. Обратное суть очевидные признаки вырождения сословия и проникновение в его ряды низших элементов, что особенно рельефно видно в истории Ренессанса, в династиях Медичи и Борджиа.

Второе сословие и верх социальной и политической власти — императоры, цари, князья, воины — обладают душой, состоящей из разных пропорций золота и серебра, отсюда их тяга к атрибутам царской роскоши, регалиям и трофеям. Окружение царя золотом и драгоценностями не тождественно жадному накоплению богатств, так как царские атрибуты — от ножа и меча до золотых палат и тканей — это продолжение и материальное воплощение царской славы и доблести; блеск золота есть блеск власти и отблеск божественной печати на правителе. Золото и драгоценности в этой парадигме не имеют автономной ценности и бытия, богатства наделяются ими благодаря принадлежности к власти и воинской доблести, как и трофеи воинов в том числе. К этому же кругу относится и практика богатого погребения знати с древнейших времен. Первертные образы здесь — проклятые императоры Рима.

Наконец, третье сословие — земледельцы и ремесленники, чей быт и преломление восприятия священного наиболее близки земле и лишены аристократической доблести. В пространстве старого общества главенствовал принцип Non plus ultra — «ничего сверх меры», который регулировался циклом годичных жертвоприношений и выплатой различных податей высшим сословиям. Тем не менее третье сословие наиболее открыто хтонической привации, принципу накопления и производства.

Четвёртое сословие — чандалы, парии, неприкасаемые — в традиционном обществе представляет собой чистый типаж нищеты и лишённости в духовном и социальном плане.

Исходя из вышеизложенного, мы можем обрисовать экономические модели соответствующих сословий, существовавших в обществе одновременно, каждая на своем уровне:

Становление Модерна отмечено смещением жизни в города и урбанизацией, что породило новый сословный типаж — буржуа — человека, не занятого обработкой земли, военной или духовной службой. Буржуа — прослойка лакеев, прислуги и «сервиса», вышедшая на арену в эпоху Просвещения. Оно же и сформировало новое «третье сословие» в Европе, либеральное и секулярное в своей сути. В его среде происходит стремительный взлёт фигуры «торговца». Типаж «торгаша» как самостоятельной онтологической ниши в иерархии индоевропейских народов не встречается, и считается, что он проник в Средиземноморское пространство из семитско-ближневосточного ареала.

Буржуазное общество, свободное от аграрного труда и взимания податей по праву силы, открыто заинтересовано в том, что этимологически является «учением о ведении хозяйства и умножении собственности». Выведение экономики на передний план общественной жизни есть превращение её в буржуазную идеологию жизни во всех аспектах, включая подмену Политического на выгодное; экономика (со всем разнообразием подходов) становится материалистичной парадигмой, отражающей взлёт и специфическое мышление «последних людей», по меткому определению Ф. Ницше.

В ней же находит свое воплощение принцип прогресса — линейного развития и количественного критерия «больше — лучше, эффективнее, успешнее». Моральное обоснование экономического прогрессизма и накопления дают протестантизм и его этика, что было описано М. Вебером; «Бог отмечает избранных к спасению богатством в земной жизни» — таков постулат протестантизма. Здесь же начинается антикапиталистический дискурс традиционализма, так как прогрессивные экономические теории оперируют антитрадиционалистскими категориями и постулируют антитрадиционные идеалы и стратегии общественной жизни. Помимо неограниченного стремления к росту и приумножению, немаловажную роль играет наднациональная и глобальная сущность капитала. Традиционализм в политическом спектре постулирует этноцентризм и этнокультурную, этнорелигиозную идентичность и вариативность экономических отношений согласно иерархии и функциям сословий в обществе. В то время как капитализм порождает феномены ТНК и глобальный рынок с распределением труда, что принуждает народы искать свою нишу в глобальном сообществе не согласно своему Логосу, а согласно актуальным нуждам и свободным нишам на глобальном рынке.

В этом сдвиге — в освобождении от подати, жертвы и принципа Non pus ultra — с буржуазией частично сближаются земледельчество и ремесло, преобразованные в аграрный сектор, цеха и производство. Освобождённые от фасцинации священным и иерархии, нижние этажи общества регрессируют и порождают новый [суб]антропологический тип Модерна — Рабочего или пролетария, чья онтология, субъектность, культура и политика являются производными от экономики целиком и полностью. Типаж пролетария неизвестен миру Традиции, но по своим характеристикам он локализуется ниже земледельцев и ремесленников и очень тесно примыкает к париям и чандалам; Юлиус Эвола видел в нём один из типажей четвертого сословия, которое сменит буржуазное общество. Другим новым типажом, производным больше от капиталистического общества, является потребитель. Его картина мира наглядно описана в трудах постмодернистского философа Ж. Бодрийяра «Америка», «Система вещей», «Симулякр и симуляции». Рабочий и потребитель — две стороны раскрепощённого круговорота производства-и-употребления в ленте Мёбиуса материи и знаков, не подчинённого никакой высшей цели.

Так, мы подошли к тому, что экономика — как авангард мысли и ведущая теория, как первый план решения общественных и политических проблем, как экономические показатели и критерии счастья и потребления — для традиционалиста является символом и знаком вырождения и инверсии должного порядка вещей. Перефразируя меткую иронию постмодерниста Пелевина в «Generation П», можно сказать: «Ничто так не выдаёт принадлежность человека к низшим классам общества, как заинтересованность и повышенная акцентуация на экономической проблематике как панацее в решении проблем».

Экономическая теория и практика, экономические инструменты и рычаги сегодня работают только потому, что мы живём в царстве количества и перевёрнутом обществе вырожденцев. Традиционализм не делает выбора в вопросах «рынок или нет», «план или нет», «государственный контроль или “невидимая рука”», «социальная защита или частное страхование», «обогащение или бегство в нищую духовность» — традиционализм считает эти вопросы навязанной «вилкой» ложного выбора, который актуален для неправильных антропологических типажей.

Для традиционализма вопрос экономического устройства общества стоит на одном из последних мест и носит сугубо инструментальный характер. Передний план традиционализма — это Священное и высшие измерения человеческого духа, аутентичное экзистирование своего бытия, жертвенность и трансляция Божественных манифестаций в общество, его фасцинация. Сердце традиционной и традиционалистской экономики — это экономика Смерти, которая является нашим ориентиром. Смерти как жертвы Богам, смерти как героического самопожертвования на поле битвы в лучах «вечной славы деяний достойных» (Havamal).

 

Askr Svarte