Хайдеггер. Введение.
26.11.2017

Корректно завести разговор о Мартине Хайдеггере, не будучи знатоком немецкого языка и профессионалом в области философии должно задав два вопроса: «Могу ли я прочесть его труды и подчерпнуть в них что-то полезное?» и «зачем мне это нужно?». Эти вопросы обозначат все трудности, лежащие на пути изучающего наследие мыслителя, признанного одним из величайших в ХХ веке. Таким образом мы хотим получить нечто, на подобие предисловия для всякого, кто пожелает бросится в пучину Хайдеггеровской мысли, и возможно даже пробудить живой интерес к бессмертному наследию. Трезво оценивая свой навык в интерпретации сложных философских систем, мы, чтобы исключить недоверие со стороны читателя, по возможности будем давать слово самому мастеру, дополняя свои рассуждения цитатами, наиболее ярко освещающими затронутые темы.

Подступаясь к такой фигуре, как Мартин Хайдеггер, в первую очередь нужно понять, что перед нами человек, совершенно непохожий на нас, современных городских жителей. Хайдеггер — не философ больших городов. Он не любил шумной публичной жизни университетского профессора со всеми её семинарами, разъездами и конференциями. До конца своей жизни он был тем, кем родился — загадочным выходцем из немецкой Деревушки на границе со Швейцарией, посвятившим жизнь сначала теологии, а затем философии. Как никто другой Хайдеггер был укоренен в родной земле и видел исток своей работы в духе того, что, обозначил как «творческий ландшафт».

«Когда во мраке зимней ночи вокруг хижины бушует снежная буря с ее свирепыми порывами ветра, когда все окрест застилает снежная пелена, все, скрывая от глаз, вот когда наступает время торжествовать философии. Вот когда она обязана вопрошать просто и существенно. Всякая мысль должна прорабатываться сурово и отчетливо».

Рожденный на высокогорной долине Шварцвальда в ясной мороке метели, труд Хайдеггера имеет значительно больше общего с размеренным, вдумчивым трудом крестьянина, чем с торопливой деятельностью горожанина. Существенное продумывается здесь до конца и в этом продумывании противостоит нашему урывочному, фрагментарному пониманию. Пониманию, которое сейчас уже деградировало до уровня так называемого «клипового мышления» — настоящего бича современности. Прежде чем взяться за изучение наследия Хайдеггера нам необходимо порвать с привычным, но вместе с тем искусственным и навязанным, способом восприятия знаний, непригодным к уразумению непростых «предметов» философии.

Сам Хайдеггер не считал возможным говорить просто о том, что сосредоточилось в фокусе его исследований. И не только по тому, что тема чрезвычайно сложна, но и по тому, что любой философ, коль скоро он настоящий мыслитель, необходимо мыслит в разрез с общепринятым «здоровым рассудком».

Вот как он, не без иронии, говорит об этом в контексте рассуждений о древнегреческом философе Гераклите:

«Любого мыслителя, если он истинный мыслитель, часто с легкостью называют “неясным” и “темным”. Толпа охотно с этим соглашается, потому что всё, чего ей не удается уразуметь сразу, она тут же воспринимает как оскорбление и возвращает мыслителю с пометкой “неясно”».

Итак, если отбросить гордость, и смело признать ограниченность своих возможностей, можно представить какие трудности приуготовляют нам подлинная философия. Но трудности сложного стиля, затронутых тем и сопряженная с ними обязательная неполнота перевода — это лишь малая толика препон на пути к прояснению хайдеггеровской мысли, которые можно обозначить под рубрикой «технические». Гораздо более весомы наши различия с мыслителем, кроющееся в области более тонкой и хрупкой: наша настроенность должна расположить нас к восприятию того, что до сих пор вообще не признавалось существенным. Настроенность здесь понимается как философская категория самого Хайдеггера: это не определенное психическое состояние.

«Настроения — основной вид и способ бытия»

Настроения скрыто сопутствуют нашему бытию постоянно, а не являются время от времени. Настроения можно пробудить, выдвинуть на роль основной мелодии. Дать возможность услышать эту мелодию есть одна из основных задач философа как лектора. Будучи настроенными соответствующим образом, мы становимся подготовленными к философствованию. Готовы к постановке важнейшего вопроса философии Хайдеггера — вопроса о бытии.

Попытаемся робко прикоснутся к этому вопросу и в первом приближении уловить суть термина «бытие», сказав кое-что о самом этом слове. В русскоязычное интеллектуальное поле слово «бытие» было ведено просветителем XVIII века Г. Тепловым. Введено, надо сказать, достаточно искусственно — с целью адаптации философских текстов западноевропейских мыслителей. «Бытие» у Теплова приставлено обозначать латинское «ens», пришедшее из средневековых переводов Аристотеля. «ens» есть необходимое первосвойство всякого сущего. Существительное «ens» образуется из глагола «esse» — «быть» и, таким образом, соответствует русскому «бытие». Важно подчеркнуть глагольный исток этих слов, как указывающий более на действие, чем на предмет. Но ещё более явно глагольность проступает в немецком слове, соответствующим определению бытия в русском языке — «das Sein». Глагол «быть»-«sein» не изменен и лишь артикль перед ним указывает, что это термин. «Das Sein» наиболее полно указывает на то, что «бытие» — это действие, но рассмотренное как бы со стороны. Харатейная черта его — свершаемость. Различия в оттенках «бытия» в разных языках обязывает нас переориентироваться на понимание этого слова с теми глагольными коннотациями, которые слышит немец в своем «Das Sein». «Das Sein» сообщает нам об «этом «быть»

и «это «быть» — предмет философии. В противном случае, если мы вознамеримся не покидать родные пенаты русского языка, мы окажемся в положении самоуверенного простака, привыкшего слушать урывками и едва ли улавливающего хотя бы часть того, что ему говорят.

Это всё о слове. Мы лишь слегка бросили взгляд на оттенки смысла термина «бытие». И если кто захочет сразу же после вышенаписанного услышать строгое определение «бытия», то мы отошлём его к любому философскому словарю и предложим навсегда закрыть для себя эту тему после прочтения соответствующей статьи. Такой подход не имеет никакого отношения к подлинной философии.

«В философии нет „предмета“ и бытие также не является „темой“, философ во всех своих вопрошаниях, в своей работе никогда не производит „простые“ исследования он работает только тогда, когда мыслит в создаваемом произведении»

Философствовать по Хайдеггеру значит не нагромождать термины в соответствии с выбранной темой, не создавать строгие системы, а постоянно вести мышление в указанном направлении. Философствование по сути процесс бесконечный и дефиниций для своей главной темы не допускает. Коль скоро они были бы возможны — философия утратила смысл.

Итак, Хайдеггер утверждает: бытие — это не сущее. Но что такое бытие? Что есть бытие? Это удивительно, но расхожий рассудок, так часто обращающийся к категориям «логично/нелогично», не видит вопиющее логическое противоречие в этом высказывании, ведь если мы говорим о бытии сущего, то констатируем, что сущее есть. А что же бытие? Оно не существует как предмет, а значит оно не есть. Отсюда уже можно сделать вывод: наше мышление, привыкшее «овеществлять» всё, за что берется, не годится для разработки вопроса о том, что не является сущим. Отказаться от мышления в рамках предметов — это ещё одна задача, которую необходимо решить.

Даже имеющиеся язык, в своей отягощённости «здравым рассудком», — негодный инструмент для разработки вопроса о бытии. Столпы его — логика и грамматика — есть продукты античной метафизики, воспринятой и переработанной средневековыми мыслителями. Но именно метафизика в своё время предала забвению вопрос о бытии, предпочитая иметь дело с сущим и только с ним. Язык, коль скоро он подчинен условию логичности, способен говорить о том что «есть». На это, кстати, однозначно указывают вспомогательные глаголы, выговариваемые на родном языке Хайдеггера и прочих индоевропейских языках во всяком предикативном высказывании — «ist», «is», «eisti», и, конечно, вышедшее из употребления, «есьмь». Таким образом, оказывается, что мы даже не можем корректно завести разговор о бытии. Но, при этом:

«Язык есть дом бытия. В жилище языка обитает человек. Мыслители и поэты — хранители этого жилища.»

Мы можем и должны искать путеводную нить к бытию там, где языком правит не логика и грамматика, а нечто большее и изначальное — чувство поэта, откровение мыслителя, дух языка, не согбенный под ярмом правил. Отсюда проистекает пристальный интерес Хайдеггера к германским поэтам-романтикам и философам-досократикам.

О последних стоит сказать отдельно. Мыслителей, принадлежащих к первым античным школам натурфилософии, Хайдеггер именует «изначальными мыслителями». Не по тому, что их труд ознаменовал переход от мифического восприятия мира к рациональному и положил начало науке как таковой. Хайдеггер видит в их философии тот первичный золотой век мышления, когда бытие и сущее ещё небыли разделены и рассматривались в своей единящей, понятной лишь древнему греку, простоте. Особое внимание Хайдеггер уделяет Гераклиту, посветив ему два семестра лекций 1943 и 1944 годов. Известно, что он был прозван современниками «темным», за кажущуюся нарочитой неясность изложения. Стиль дошедших до нас отрывков из его труда более схож со стилем мистических проповедей, чем философских трактатов.

«Владыка, чье прорицалище в Дельфах, и не говорит, и не утаивает, а подает знаки.»

Так сказано в одном из дошедших до нас «фрагменте» наследия Гераклита. Дельфийский оракул подает знаки, которые, интерпретируя, должен раскрывать воспринимающий. Только так возможно общение с ним. И также возможно воспринимать мысль Гераклита, творившего в период, когда логика ещё не была необходимым оправданием «научности» философии. Когда её вообще не существовало в том виде, который известен нам, но жажда выговаривать, выводить из сокрытости тайны мироздания обуревала души эллинов. В дологичном и дограмматическом мышлении оракула-философа-поэта проступают на свет фундаментальные истинны о сущем и бытии — именно поэтому для Хайдеггера так важно разобраться в мышлении древних греков. По Хайдеггеру, последующая эволюция мышления, начиная с Академии Платона, способствовала расчленению знания на составляющие таким образом, что в западном мышлении было утрачено понимание вопроса о бытии самом по себе:

«Метафизика полагает, что бытие можно обнаружить в сущем...чем исключительнее мышление поворачивается к сущему и ищет для себя нечто наисущее(!) основание, тем решительнее философия отделяется от сущности бытия»

Наивысшей точки этот процесс достиг в момент, когда новоевропейская философия вопрос о бытии признаёт вообще немеющим смысла и тупиковым. Так об этом тупике говорит Кант:

«Наше познание в конечном счете заканчивается неразложимыми понятиями.»

Бытие становится одним из таких неделимых, для которого признаки едва ли проясняют что-то большее, чем само понятие. Хайдеггер же смело готов идти в ту область, где мышление Канта замерло:

«Ибо нет — вопреки мнению Канта — тех последних понятий, которые противятся их дальнейшему анализу.»

Язык, в своей изначальной мудрости, его верный помощник на этом пути. Здесь у Хайдеггера возникают глубокие почти медитативные исследования этимологии, которые оборачиваются сущим адом для переводчика и прокладывают непреодолимую границу между тем, что мы, не владеющие немецким, можем понять и тем что нам предоставлено. Выше, мы уже пытались указать на роль правильного понимания языка оригинала, необходимого для проникновения в мысль Хайдеггера. Теперь попробуем показать, как из языка, сохраняющего истину вот тут, перед нашими ослепленными всем сложным (но не глубоким) глазами, рождается философствование.

Итак, повторим: важной категорией философии Хайдеггера является настроенность. Из соответствующей настроенности может развернутся философское вопрошание. Настроенность, в отличие от сухой и мало результативной передачи «теории», ведет к «Созидательному запечатлению сущности бытия». Одним из фундаментальных настроений, ведущем лейтмотивом, охватившим человека запада ХХ века, является скука. Характер скуки определяется Хайдеггером в длящемся времени:

«Как мы уходим от тягостной скуки, в которой для нас, как мы сами говорим, время тянется? Просто: каждый раз, сознательно или неосознанно, мы стараемся скоротать время, с радостью принимаемся за важнейшие и существеннейшие дело.»

Ничего сокрытого на первый взгляд? Да, если не знать оригинального немецкого текста, где видно, как Хайдеггер исследует то, что лежит на поверхности языка так явно, что никто не удосужился обратить на это внимание. То, что переводчик перевел как «тягостная скука», по-немецки звучит «die Langeweile» или, дословно, «долгий временной промежуток». Так, само слово словно ведет Хайдеггеровскую мысль по пути изучения временной характеристики скучания, раскрывая смыслы из себя самое.

Язык — дом бытия. Из языка мы можем услышать бытие, но не дать ему определения в формулировках, обусловленных логикой и грамматикой. Язык мудрее этих двух. Посредствам его мы невольно, но предельно точно именуем некоторые важнейшие состояния нашего бытия. Одно из таких состояний, по Хайдеггеру — «вдвинутость в ничто». «Ничто» — ещё один страшный сон «расхожего рассудка», и одновременно то, что становится «объектом» философии Хайдеггера. Я думаю, что, дойдя до этих строк и нащупав вектор Хайдеггеровской философии читатель уже принял для себя решение — готов ли он проследовать

за философом в его мир неопредмеченных понятий, или предпочтет остаться на твердой почве «сущего». Если же ещё нет, то это Ничто, должно стать последним доводом в пользу того или иного решения.

Ничто, как и бытие, не определимо в рамках мышления, имеющего дело лишь с сущим. Но, будучи соответствующим образом настроены, мы, переживая некоторые пограничные состояния можем почувствовать Ничто, как говорится, на своей шкуре. Такое пограничное состояние — оцепенелый ужас.

«В ужасе, говорим мы, „человеку делается жутко“... Вообще делается жутко. Все вещи и мы сами тонем в каком-то безразличии. Не остается ничего для опоры. Остается и захлестывает нас — среди ускользания сущего — только это „ничего“.

Ужасом приоткрывается Ничто.»

 

Хайдеггер в этом отрывке опирается на расхожие фразы:

«Мне жутко! »

«Что стряслось? »

«…ничего...»

«Ты не в себе?»

«Земля уходит из-под ног»

Вот так, мы сами выговариваем, естественно, без нарочитого мудрствования, что всё сущее отвернулось от нас и мы стоим посреди Ничто. И опять, как и в случае со скукой, глубинный смысл состояния ужаса уже лежит на поверхности языка — к нему, как к простому, надо лишь серьезно отнестись, чтобы увидеть.

Ужас, как и всякая настроенность, — всегда при нас. И только суетливая деловитость задвигает это чувство на задворки бытия так, что мы стараемся его не слышать. Так мы становимся закрытыми для Ничто и для главного вопроса метафизики. Вопроса, который только и можно из Ничто разглядеть:

«Почему вообще есть сущее, а не, наоборот, Ничто?»

Вопросы о бытии сущем и ничто есть истинно философские вопросы. Что это значит по Хайдеггеру? То, что всякий такой вопрос неизбежно захватывает и самого вопрошающего. Так, через бытие, Das Sein, мы подходим к вопросу о уникальном, нашем бытии — Da-Sein — «здесь-бытии», или, как часто переводят этот термин для облегчения восприятия, «нашем присутствии». Вопреки расхожему мнению, Da-Sein не равняется экзистенции, (хотя Da-Sein экзистирует) ибо суть последней есть исхождение из себя самое. Так, по крайней мере, однозначно сообщает нам

этимология: «экзистенция» восходит к латинскому «exsistere» — «выступать, показыватся». Da-Sein напротив, обнаруживается и описывается тогда, когда максимально вобран в себя, а изучение его по внешним признакам экзистенции — метод пройденный и закрытый в первом обобщающем и самом известном труде мыстера — «Бытие и Время».

Задвинув вопрос о бытии на задворки мышления мы, тем самым забыли Da-Sein, утратили свою уникальность, растворившись в суетном прозябании повседневности. Безличном и безответственном коллективном «как все», названным Хайдеггером неопределённо-личным местоимением «Das Man». Das Man и есть, по сути, проклятие экзистенции — такое исхождение, при котором Da-Sein просто теряется. Задача Хайдеггера — открыть человеку путь назад, к своему подлинному бытию. Мысль об обретении этого подлинного противна изнеженному, вскормленному понятиями о врождённой свободе, человеку современности. «Как это я, уникальный, наделенный всеми правами и свободами, могу, оказывается, существовать каким-то неверным способом и даже, вероятно, не существовать вовсе?!» — так восклицает человек, низводящей сущее до «ближайшей сподручности», до мёртвого рабочего инструмента, призванного удовлетворять его нужду и не желающего видеть ничего прочего. И так проступает в человеке «воинственная трусость перед бытием». Для принятия Da-Sein напротив, нужна смелость, который так нахватает людям, добровольно растворяющим себя в безличном таким образом, что взамен они получают иллюзию своей неповторимости. Именно такой способ бытия предпочитает либеральное общество: коллективизм, нелепо загримированный под индивидуализм. Однако, в этой круговерти суетливого не-существования человеку пора взять на себя ответственность за себя самое:

«Что такое —ответственность? Стоять за что-либо и жертвовать собой! За что стоять? Чтобы в человеке Dasein стало мощным и сделалось для него мерой и властью!»

Обритая подлинное бытие, человек возлагает на себя его бремя, как будто возрождая древний позабытый принцип служения богу, истине, красоте, через который открывается подлинная свобода и могущество. Бремя это, в частности, заключается в осознании человеком своей конечности, причем такой, что является неотделимым свойством Dasein. Поэтому наше присутствие (Dasein) по сути есть бытие-к-смерти. Как и в случае вдвинутости в ничто, из который мы обозреваем всё сущее, из бытия-к-смерти мы открываем горизонт возможностей нашего присутствия, наполняя жизнь осознанностью и самостоятельностью. Всякое действие становится подлинным и по-настоящему личным, если мы совершаем его, оглядываясь на возможность своей гибели.

Как и всякое глубокое мышление, мышление Хайдеггера, особенно в аспекте налагаемых на человека обязанностей, как образ недостижимого, раздражает слабые и завистливые умы. Сторонясь зудящего непонимания, они ставят крест на философии великого мастера, оправдывая себя единственно доступным для

их уразумения образом: разыгрывая политическую карту. Известно, что в первые годы установления в Германии диктатуры НСДАП, Хайдеггер симпатизировал национал-социализму. Очевидно, сегодня это отличный повод для спекуляции. Но мы не зря начали разговор с того, что Хайдеггер, по сути, нашему свами миру не принадлежит. Он — сфинкс из германской провинции. Наши мерки обыденности не дадут никого результата в постижении такого природного явления, как Мартин Хайдеггер. Он сам есть то, чем был захвачен всю жизнь, он — учение о бытии в его основании, названное по тому фундаментальной онтологией. Имелся ли политический аспект в этом учении? Несомненно! Более того, это националистический аспект, связанный с миссией немцев в сохранении преобразовании западного мышления — восходящего к античности и единственно важного для Хайдеггера. Но каким непостижимым образом это умаляет значение его трудов? Упрекать философа в существенной (а не акцидентной) связи с национал-социализмом — значит признать возможность плодотворного взаимопроникновения фундаментальной онтологии — пика философской мысли ХХ века и практикой политики грубейшего пошиба. И либо мы не допускаем такой связи, либо должны пересмотреть свои взгляды на нацизм, а не хоронить наследие мастера. Всем, вознамерившимся очернить Хайдеггеровскую мысль, мы предлагаем начать с такого выбора.

Корпус наследия этого великого, и возможно, единственного Подлинного мыслителя ХХ века, по истине необозрим. О многом важном просто невозможно сказать в рамках «заметки». Свой путь к прояснению бытия Хайдеггер всегда вел различными путями — своеобразными «лесными тропками». Надеюсь, мне удалось набросать (угадать?) приблизительный план хотя бы одной из них. Одно мы выговорили достаточно ясно: зачем нам нужен Хайдеггер в свете обретения неподдельного существования. Вместе с тем, вопрос о том, как приступить к изучению его наследия, доведен до предельной остроты. Здесь я могу лишь поделится своим опытом, не в коем случае не считая, что Ваша путеводная нить сквозь существенное философии будет такой же. Труды Хайдеггера подобны опусам великого композитора; его работы — как симфонии и песни. Одни сложнее, другие проще для восприятия. Как и музыка, Хайдеггеровская философия требует максимальной открытости от слушателя. Мы должны быть готовы вступить в заранее неизвестные области мысли-звучания, в противном случае мы уйдем после первого же антракта так ничего и не поняв. Как в музыке, в его работах есть лейтмотивы: в соответствующих местах, посвященных определенной теме: одни проступают явно, другие звучат фоном и едва уловимы. Всё для того что бы в ином месте поменяется местами и дополнить то, что было схвачено нами ранее, принося вместе с тем радость угадывания уже знакомого. Поставив себя в такое отношение к Хайдеггеру, мы неизбежно приходим к мысли, что для уяснения его философии понадобятся годы и постоянное возвращение к ранее изученному. Ведь так мы слушаем великие произведения, раз от раза и в разном возрасте каждый раз открывая что-то новое. И всё, что раньше казалось ясным будет вновь сокрыто, а вопросы наши будут лишь множится. Но этого не надо боятся: в этом и есть подлинное философствование, длящееся всю жизнь, ибо

 

«Всякий вопрос-радость

Всякий ответ-утрата.»

 

Егор Медведев